?

Log in

No account? Create an account

В далеком созвездии Tау Кита

* τ Ceti


Февраль, 14, 2017

Книги @ 17:57


Прочел купленную уже давно книгу Стивена Кинга «11/22/63» Несколько раз брался за неё, но потом откладывал в сторону. Главный герой, преподаватель литературы, интеллектуал. получил возможность проникнуть в прошлое. Он решил предотвратить убийство президента Джона Кеннеди. С огорчанием констатирую: мне книга не понравилась, никому ее не рекомендую. Подчеркиваю: это моё сугубо личное мнение, это моя проблема, а не проблема Стивена Кинга. Стивен Кинг великий писатель, не зря у него так много читателей и почитателей.

В очередной раз взялся перечитывать Хольма ван Зайчика, все семь книг подряд. Под этим псевдонимом скрываются два автора: Вячеслав Рыбаков и Игорь Алимов — оба китаеведы, доктора исторических наук. Альтернативная история — удивительный мир, параллельный нашему, где четверть суши занимает китайская империя. Государство в целом официально именуется Цветущей Ордусью (Орда + Русь) — по-китайски – Хуася Оуэрдусы. Неофициально же, внутри страны, среди своих, собственно китайские территории назывались Цветущей Срединой, а все остальное составляло подразделенную на семь улусов Внешнюю Ордусь.

Одним из крупнейших улусов являются Александрийский, который возник после того, как Александр Невский заключил договор с Сартаком, потом Монголия завоевала Китай и большую часть Азии. На все это огромное, многонациональное мультирелигиозное пространство распространилась китайская культура. В этой громадной империи продолжает править династия Мин. В империи три столицы: Ханбалык (Пекин) — место пребывания императорского двора, Каракорум в Монголии и Александрия Невская, расположенная на месте Санкт-Петербурга.

Время действия 21-й век.Уровень технологии соответствуют 2000 году (когда вышла первая книга). Ноутбуки и мобильники есть, а смартфонов еще нет, есть форумы и чаты в интернете, но нет социальных сетей.

Конечно, сначала трудно войти в этот мир. Много китайских слов, обилие ссылок. Имперская культура, где на первом месте долг, служение обществу, противопоставляется западной цивилизации, где провозглашается в первую очередь свобода личности, индивидуализм. В книге обилие реальных и вымышленных цитат из Конфуция, что позволяет понять основные идеи конфуцианства. Авторы хорошо знают Китай, его историю, быт, обычаи и право. Китайская культура в сочетании с русской ментальностью образует потрясающую картину. Смешно и грустно. И правдоподобно, хотя иногда за гранью абсурда. И все это сочетается с великолепным литературным хулиганством. Читать интересно, хотя лично я жить в этом мире не хотел бы.

Каждая книга - детективная история.

Главные герои:
Багатур Лобо, опытный следователь-одиночка Управления Внешней охраны (что-то типа КГБ), мастер меча и рукопашного боя, буддист.

Богдан Рухович Оуянцев-Сю — крупный чиновник Управления этического надзора (что-то типа заместителя генерального прокурора), православный, интеллектуал. Законовед высочайшего ранга. У него ученая степень "минфа" — проникший в законы.

Религия в этой империи играет важнейшую роль, а священнослужители разных конфессий способны творить настоящие чудеса.

Дальше цитаты с минимальными комментариями.

Из книги «Дело жадного варвара».

Сегодня чета Оуянцевых-Сю старалась не думать о проблемах. Она предвкушала радость общения с музыкой, пусть хоть и европейской. Это тем более интересно, и притом вполне духовно. Казанский сладкозвучный отряд – то, что у варваров именуется оркестром, — гастролировал сегодня в Александрии Невской первый день.
... У Медного Всадника народу, как всегда, было особенно много. И как всегда особенно неистово и шумно роились тут со своими фотоаппаратами-мыльницами гокэ – гости страны; так в последние десятилетия все чаще называли тех, кто по тем или иным причинам наведывался в Ордусь, скажем, из Европы, Америки или Австралии – чтобы не пользоваться хоть и вполне верным, но все же не вполне вежливым словом «варвары».
...Фотоаппараты то и дело смачно плевались вспышками. Почему-то гости очень любили фотографироваться на фоне Святого Благоверного князя Александра. Памятник, что ни говори, был хорош – но Богдан подозревал, что дело не только в этом. Ощущался тут некий, как говорят по-французски, эпатаж. Уже четыре с лишним века закованный в древнерусские доспехи воитель на вздыбленном коне высился в названной его именем Северной столице, и могучий конь его, как и в те времена, когда о глобализации слыхом не слыхивали, неутомимо вдавливал копытом в карельский гранит змеюку с католической образиной, которую древний скульптор, специально вывезенный сюда из Лояна, для вящей образности наделил множеством явно видимых признаков конфессиональной принадлежности, вплоть до архиепископской тиары на узенькой гадючьей головке с торчащим из пасти жалом. Особенно рьяно фотографировались на фоне Всадника именно выходцы из католических стран — со своим невыносимо шумным смехом, с громкими развязными прибаутками, с неизменными попытками передразнить выражение лица то князя, то коня, то змеи…


О чем думает Богдан, слушая музыку Вивальди.

Музыка была великолепна. Странными мирами веяло от нее, странными, иными – миром чужой, но бесспорной красоты, миром утопающих в кипарисах и пиниях мраморных дворцов над теплым сверкающим морем; миром изысканных, ироничных людей в напудренных париках; миром бесчисленных чванливых королей и президентов, кишмя кишащих на территории, на которую и треть Александрийского улуса не удалось бы втиснуть; миром гениальных изобретателей, измышляющих прибор за прибором, машину за машиной, сами не ведая зачем, из детского любопытства; миром людей, всю жизнь только и знающих, что всяк на свой лад, кто мускулами или деньгами, кто мозгами или бюстом кричать: я, я, я! Миром так называемой моногамной, по-ватикански священной семьи – и озлобленных, алчных, ревнивых любовниц, которых надо таить, и держать поодаль, и тут же нелепо подманивать и улещивать, и врать, врать; и так называемых незаконных детей…

Такое направление мыслей у него оттого, что его жена Фирузе (мусульманка), дочь бека Ургенча, на последнем месяце беременности и согласно обычаю должна уехать в родительскуй дом, чтобы родить там дочь и вернуться к мужу через несколько месяцев. Она озбочена тем,чтобы найти мужу хорошую вторую жену, по крайней мере на срок своего отсутствия, чтобы муж не испытывал никаких лишений в этот период. Многоженство допускают все религии, кроме католичесской. Она обратила внимание на красивую девушку, явно иностранку, на которую, как она заметила, засмотрелся ее муж. Она тут же, в концертном зале, во время антракта с ней познакомилась, отправилась с ней в буфет. Девушка оказалась аспиранткой-слависткой из Сорбонны, приехавшей собирать материал для диссертации.

Поток тем временем уже принес их в буфет, и бывшая почти на полголовы выше Фирузе тактичная и заботливая варварка раньше ее успела оценить ситуацию у прилавка, должным образом сманеврировать – и мигом оказалась там, куда все так стремились. Умеют они это, подумала Фирузе. Шустрые такие… Решительные. Но не бездумно решительные. Осмысленно решительные, вот в чем дело. А мы либо колеблемся месяцами, либо кидаемся очертя голову наобум – мол, будь что будет.
— Что вам взять? — спросила девушка.
— Просто стакан кумыса, если вам нетрудно, — с готовностью ответила Фирузе.
...
— Богдан меня очень любит, и у него совершенно никого нет, кроме меня. На несколько месяцев он останется совершенно без присмотра. Понимаете?
Жанна заинтересованно молчала.
— Нет?
— Нет…
— Вы ему явно понравились, а это, поверьте, совсем нечасто происходит – чтобы Богдану всерьез понравилась девушка. Собственно, на моей памяти – впервые. И вам он, по-моему, тоже понравился.
Жанна чуть смутилась.
— Он очень приятный человек, — призналась она.
— Мужчина должен быть женат, — убежденно сказала Фирузе. — Постоянно или временно, на одной или на пятерых, смотря по доходам… Но не бегать по вольным цветочкам и птичкам, а быть женатым! Чтобы душа была чиста. Чтобы открыто, прямо смотреть своим женщинам и всему остальному свету в глаза. Вы готовить умеете?
Тут Жанна совсем смутилась.
— М-м… как вам сказать…
— Ну, лишь бы мужчина был по сердцу. Если есть желание его порадовать – умение само придет. Помню по себе. Вы приятная и умная девушка, Жанна. У вас там так не принято, я прекрасно знаю, но… Я прошу вас стать его временной женой. Хотя бы на эти три месяца. А когда я вернусь…
У Жанны слегка отвалилась челюсть, а глаза сделались, как два алебастровых шарика на чиновничьей шапке. Фирузе осеклась.
Через несколько мгновений лицо девушки стало пунцовым. Во вновь ожившем взгляде появилось завороженное, почти восхищенное выражение.
— Вот так вот броситься с головой в культурную среду… Да мне и во сне присниться не могло! Я согласна, Фирузе! Я согласна! Ходить по магазинам, кормить, поить…
— Именно. Я вам расскажу об этом поподробнее.
— Стирать, помогать в работе, пыль сдувать с кодексов… да?
— Ну, и все остальное, разумеется, — рассудительно сказала Фирузе.
Когда Богдан решился оглядеться, все в зале уже сидели на своих местах, и лишь две женщины оживленно, не замечая ничего вокруг, беседовали стоя. Вот Жанна наклонилась к уху Фирузе и что-то негромко спросила. Вот Фирузе наклонилась к уху Жанны и что-то негромко ответила. Обе захихикали как-то очень взаимопонимающе, как-то плотоядно, и Жанна покосилась на стиснувшего зубы, красного, как рак Богдана с веселым уважением. О чем они, мучительно думал Богдан. О чем это они так?
Он достал из внутреннего кармана ветровки наградной веер, полагавшийся от казны всем отличившимся работникам человекоохранительных учреждений, и принялся нервно обмахиваться, по возможности пряча от зала рдеющее лицо. На веере были изображены возлежащие бок о бок тигр и агнец, а поверху шла изящная вязь на старославянском: «Не судите, да не судимы будете».
Разумеется, сотрудникам нехристианской ориентации выдавались веера с иной символикой – соответственно их убеждениям; но суть надписей не менялась.
Фирузе неторопливо пошла к мужу. Неторопливо села. От нее просто-таки веяло вновь обретенным внутренним спокойствием и удовлетворением. Богдан молчал.
Вышел махатель.
— Она согласна, — сказала Фирузе. — После кончерто едем в ближайшую управу и регистрируем трехмесячный брак.
— Святый Боже, святый, крепкий, святый, бессмертный, помилуй мя, — ответил Богдан. Помолчал, затравленно покосился на супругу. — В жизни тебе не изменял, Фирочка.
— Я знаю, — сказала Фирузе, взяла его ладонь, поднесла к губам и поцеловала. Прижалась к ней щекой. — Но ты же мужчина, а мне надо ехать.
Махатель отрывисто поклонился залу, повернулся к нему спиной, чуть помедлил, сосредотачиваясь – и вдохновенно взмахнул своей палочкой.
О, музыка! Гендель, Гендель…
Второе отделение пролетело незаметно.
К повозке обе женщины, улыбаясь до ушей, вели Богдана под руки с двух сторон.


А эта сцена уже в квартире Богдана Руховича. Он вернулся домой к утру, после выезда на место преступления.

Дома было тихо. Женщины еще спали. Видимо, чтобы хоть как-то успокоить нервы, взбудораженные из ряда вон выходящим исчезновением мужа, а заодно и употребить время с толком, Фирузе допоздна инструктировала молодую относительно потребностей, вкусов, пристрастий и недомоганий Богдана. Интересно, сколько продержалась француженка и чем все кончилось.
Богдан тихонько принял душ, побрился, сменил рубаху и, едва слышно напевая, принялся мастерить себе яичницу. Жены женами, а есть-то надо. Богдан размышлял. Что-то ему в этом деле не нравилось, что-то беспокоило.
— Какая миленькая песенка, — раздался сзади голос Жанны.
Богдан осекся и едва не выронил сковородник. Он только сейчас понял, что мурлычет себе под нос с детства любимый шлягер шестидесятых «Союз нерушимый улусов культурных…»
— Ты меня научишь, милый?
....
— У вас тут до сих пор в ходу телесные наказания?
В голосе Жанны был неподдельный ужас.
Богдан даже жевать перестал.
— Ну, во-первых, — неторопливо начал он, собравшись с мыслями, — еще в древности в Цветущей Средине был выработан принцип: наказания установлены, но не применяются. Это значит, что, если не совершаются преступления, за которые предусмотрены те или иные наказания, то к этим наказаниям нет нужды прибегать. Это же хорошо?
— Хорошо… — неуверенно кивнула Жанна. — Но все равно. Это же унизительно. Это несправедливо! Это… это недемократично!
— Погоди, слушай дальше. Если человек разбил витрину… или пьяный появился в метро, или ругается на улице… да мало ли! Это называется «бу ин дэ вэй» – совершение действий, которые совершать не полагалось. Их тьма! Что же, в тюрьму сажать всякий раз? На каторжные работы упекать?
— Штрафы… — с таким видом, будто глаголет очевидную истину, произнесла молодая. Богдан в ответ только руками всплеснул – и выскользнувший из палочек кусок яичницы взлетел под самый потолок. От таких разговоров Богдан заводился с полуоборота.
— Штрафы! И ты еще толкуешь о справедливости! Ох, Европа! За один и тот же проступок ты неизбежно установишь один и тот же штраф, так? А доходы у людей разные! Для одного, скажем, десять лян – это на шпильки, на сигары дорогие, а для другого – два, а то и три дня жизни. Один без обеда останется, другой даже не заметит. Стало быть, прямая и вопиющая получается несправедливость! А вот кожу свою все ценят одинаково! Дальше. Высшая справедливость требует, чтобы за одинаковые проступки богатый получал все же чуточку более суровое наказание, чем бедный. Ведь тому, кто богат, легче получить воспитание, правда? Значит, невоспитанность у богатого – несколько больший грех. И тут именно так и выходит, ведь у богатых кожа всегда чуточку нежнее, чем у бедных, и они всегда чуточку больше боятся боли! Справедливо, Жанночка! По всем статьям справедливо!
На какое-то время Жанна буквально окаменела – по всей видимости, от ощущения полной неопровержимости его доводов. На нее даже смешно стало смотреть. Однако она быстро взяла себя в руки и, глядя на Богдана с каким-то ошеломленным уважением, протянула:
— Минфа-а…
— Ну, конечно, — ответил Богдан.
— Ладно. Учи песенке.
Какая славная девушка, с нежностью думал получасом позже посвежевший и сытый Богдан, выходя из квартиры. Какая переимчивая. Схватывает на лету. Жанна возилась в кухне, старательно мыла посуду, оставленную мужем после завтрака прямо на столе, и с удовольствием напевала: «Союз нерушимый улусов культурных сплотили навек Александр и Сартак…»


Из книги «Дело незалежных дервишей».

Год назад Бейбаба Кучум лично пригласил из Ханбалыка знаменитую труппу Императорского театра сыграть пьесу замечательного нашего драматурга Муэр Дэ-ли «Великая дружба».
— Знаю, — кивнул Богдан. — Прекрасная и очень добрая вещь.
— Вот. Все вроде правильно. Прутняки развешивать направо и налево – ведь не выход, правда же? Души надо чистить – словом умным и добрым, искусством настоящим… Директор по делам национальностей в Ханбалыке, преждерожденный единочаятель Жо Пу-дун, сам рассматривал вопрос и дал разрешение на гастроль. Знаменитая пьеса о дружбе народов – самое то! Кто ж мог предвидеть…
— А что такое?
— А то, что играли-то, разумеется, на языке подлинника. И как дошло до этого, помнишь, душераздирающего диалога в первом акте… — Мокий Нилович с легкостью перешел на ханьское наречие и, безукоризненно тонируя слоги, демонстрируя при том незаурядное артистическое дарование, процитировал наизусть: — «Ни хуй бу хуй дайлай хуйхуйжэнь дао дахуй?» — «Во чжэгэ е бу хуй». — «Дуй…»* – тут в зале дикий гвалт поднялся, актеров забросали гнильем, а потом, буквально на следующий день, асланiвський меджлис принял постановление о запрещении публичного пользования ханьским наречием на всей территории уезда – он, дескать, является грубым, пошлым и оскорбляет слух любого воспитанного человека.
— Но это же противуречит народоправственным эдиктам и уложениям!
— Правильно, противуречит. Так сказать, дуй. Ну и что в связи с этим прикажешь делать?
— Они что, ханьское наречие впервые услыхали?
— Кто теперь разберет…
Мужчины снова помолчали. Потом Богдан резко выпрямился.
— Раби Нилыч… Но ведь если артистов закидали гнильем, которое, заметь, у зрителей уже было с собой, стало быть, кто-то все заранее просчитал? Кто-то буквально спровоцировал это, пригласив ханбалыкскую Императорскую труппу?
Мокий Нилович прищурился.
— Вот именно, — жестко сказал он после паузы. — В корень смотришь, Богдан Рухович, сидеть тебе лет через десять в моем кресле… В корень.

_______________________
* Хотя мы и стараемся по мере сил избавлять читателя от сложных китаизмов, естественным образом переполняющих эпохальное произведение Х. ван Зайчика, в данном случае суть возникшего в Асланiве конфликта останется совершенно непонятной, если не привести эти реплики в оригинале. Иероглифически они выглядят так: «», и значат: «Ты можешь привести мусульман на собрание?» — «Да никак я этого не могу». — «Что ж, правильно…»
 

Comments

 
[User Picture Icon]
From:harper_man
Date:Февраль, 14, 2017 15:59 (UTC)
(Link)
А я смотрел мини-сериал 11/22/63. Ничего так.
[User Picture Icon]
From:tay_kuma
Date:Февраль, 14, 2017 16:04 (UTC)
(Link)
Я и говорю: это у меня сугубо индивидуальное восприятие.
[User Picture Icon]
From:v_pychick
Date:Февраль, 14, 2017 16:10 (UTC)
(Link)
ванзайчика перечитываю регулярно.
Очень способствует :)
[User Picture Icon]
From:tay_kuma
Date:Февраль, 14, 2017 17:25 (UTC)
(Link)
:)
[User Picture Icon]
From:ingaret
Date:Февраль, 15, 2017 16:52 (UTC)
(Link)
Вот что-то подссознательное полтора десятка лет удерживало меня от прочтения книг автора "Хольм Ван Зайчик". А это, оказывается, китаедроч...китаист. Ну-ну.

В далеком созвездии Tау Кита

* τ Ceti